словоблудие · и · драный · хвост

если все его  слова - ложь, то лиши его, господи, языка. отними у него разум, господи. и это проклятое умение метать слова точно в цель, так что корчишься и благодаришь за эту сладкую муку, шепча "верую, верую. я верую тебе". и потом - снова корчишься, только на сей раз "за что, за что, маленький? господи, за что?"
прокляни его, господи, сделай его блаженным ласковым дурачком. пусти его, господи, по свету мыкаться немтырем. улыбаться треснувшими губами, плясать с петрушкой на площадях.
спаси его, господи, от него самого, от меня, от слов, когда-то и кому-то данных в приступе слепой веры или алкогольного забытья. лиши его памяти. лиши  упований, наваливающихся душным зверем. оставь ему нюх, оставь ему нежность, оставь ему бесконечную жалость всех встречных.
дай, господи, мне искупить за него все предписанное. и помоги мне, господи, уже, наконец, выдохнуть.

вторую ночь ползет из брюха белоглазое чудище, пожирая меня без остатка, чтобы с утра выкашлять с отвращением, оставить в кровавой едкой слизи. еще пара дней - и я растворюсь, переварюсь без остатка.

закрывшись в ванной , заточи же пятки перед свиданием. чтобы каждый твой шаг был, как по лезвию ножа, а в глазах у тебя стояли слезы, маленькая глупая русалочка. заточи же пятки, ведь рано или поздно придется удирать, вспоров предварительно ими живот тому, кто слишком настойчиво хотел  посадить русалочку в аквариум. и будет это скорее всего - зимой. острыми пятками по оледеневшему асфальту - чего уж лучше! куда уж быстрее.
так что ты давай, вооружайся своей пемзой - и вперед.

я - человек дуэта. мне невыносимо засыпать одной.

когда заканчивается день, начинается - тоска. присборенная шорохом иссохшихся страниц и бормотанием мультиэкранов. взгляд за окно, на вдруг побелевший свет под фонарями, тяжелеет. в белой ванне на помойке намело сугробик. слишком горький матэ, глотаю спешно, насколько это возможно при наличии бомбильи, калебас лежит в руке курительной трубкой. затягиваюсь древним неспешным напитком.
корчусь. позвоночник погнут зонтичной спицей  под шквальным ветром. отсутствие связных мыслей восполняет калейдоскоп картинок, на которые я смотрю, прищурившись прицельно. выхватывая из них те, которые могут хоть что-то, да значить. вот повешенный, вот кусок мыла в чьей-то руке, вот бабочка, хрустнувшая под сапогом, вот кофе, пролитый мимо-мимо, вот пляшущие обезьянки, вот бледный живот и смуглая рука, вот грохочущая мимо дрезина. и вот и вот и вот.
в тазике плещутся рыбками озябшие ноги. спасаюсь светом свечи и монитора, чтобы не сдаться. зимовать бы под одним одеялом, шерстяным, как водится, колючим. переплетать ноги и волосы.  так нет же. нет. метаться с тоскою навзрыд, под ее тяжестью задыхаться,  диафрагмой упираться в ее острие и бояться вздохнуть.
только и остается - влажная соль на губах. так закончился день.

в пять утра луна стоит прямо перед окном.
и сил на толстого. алексея николаевича уже никак нет. остается только сапнуть носом, заползти на полати. там повернуться раза три туда-сюда, поудобнее подобрать под себя ноги и отчалить в миры иные.

..
возможно ли быть счастливой ценой чужого счастья? под увесистой порцией вины и величайшего сострадания?
и будет ли чужое счастье счастьем, обретя воплощенную несчастливость, принесшую себя в жертву?
.

я думаю думаю думаю о. и дыхание сбивается. открываю окно, чтобы влажными листьями пахнущий воздух расправил легкие. занавеска остается неподвижной. дыхание сбоит по-прежнем. начинает щемить под левой лопаткой. безнадежно и упрямо полощу свою скорбь чайным пакетиков в зеленой раззявленой чашке.
сегодня я буду засыпать, утопив лицо в твоей футболке, корчиться в тихом плаче и снова думать думать думать. тасовать воспоминания, перебирать куски пленки и выкраивать из них новое кино.
совершенно не хочется есть. это уж как водится. вместо того - нестерпимо тянет покурить. но вчерашняя сигарета на перроне. отдающая рыбой, была последней. я так решила. я так решила, и свое же решение я могу бестрепетно отозвать, присвистнув, к ноге. нет же, нет. держусь. еще глоток загорчившего чая. захлебнуться. кашлем, сухим, застрявшим в груди, упав головой в стол.
краем глаза - еще листок с клена слетел. уезжала -  сзелена весь стоял. приехала - груда желтизны под ногами. и уродливо обпиленные ветки в окно тычутся.
забытая кружка на столе. словно бы ничего не изменилось. но внутри все - смуть и круть и завихрено, зациклено, перетянуто натуго. зыбким стал мир вокруг, маятник сошел с ума, зеркала отражают не меня, а чужие личины, даже вода стала не водой, скрипит на зубах.
я ерошу и комкаю макушку. шум машин и трамваев лязг забивает мне уши. это спасительно- не слышать не слышать не слышать этой тишины.
сегодня ночью я буду прятаться в твою футболку. так же, как всегда пряталась в мысли, что ты рядом.

.

подслушанные разговоры с детьми. вчерашнее.

утро. мальчик лет девяти, идущий навстречу, что-то ликующе рассказывает маме, светясь глазами и макушкой. поравнявшись, слышу осипший огорченный бас мамы в красном: "я одна выпила всю бутылку?"

день. туалет в дк. хорошо поставленный, усиленный кафелем и зеркалами голос: "козюля, если ты опять не будешь пИсать, я тебя налуплю! поняла?" и испуганный писк, долженствующий означать согласие и понимание.

это еда. разная еда. отношения с едой у меня эпохальны: эпоху шоколада сменила эпоха морской капусты, ее сменила эпоха риса с карри, далее была эпоха молчаливого рафаэлло. ныне на моем дворе - эпоха вареной колбасы. непременно докторской. я не помню имени производителя, буквы названия стали для меня узором, бессмысленным, как арабская вязь. я помню, как она выглядит, целиком, без вычленения подробностей. так помнят облик любимых, сливающийся и колеблющийся, ничего подробного, вот - родинка, вот - взмах волосами, вот - обкусанные ногти. вот так же у меня с этой докторской колбасой. я безошибочно тыкаю трепетным пальцем в кусок и, прижимая к груди, рыча и огрызаясь, уношу его домой.
бог знает, чего не хватает моему организму - жеваной ли бумаги, крахмального ли клейстера. но когда я откусываю это розовое упругое папье-маше со вкусом не мяса, нет, но именно - вареной колбасы, идеальной вареной колбасы, вкусом из тех лет, когда мне было три и я выковыривала, дура, из оливье серо-розовые кубики, так вот в тот момент я чувствую себя счастливой!
дальше можно продолжать про угрызения совести, про здравый смысл и ум, который появляется слишком поздно, как и у барышни башкирцевой, но к чему, к чему, если целых пять минут, покуда не кончится бутерброд - я являю собой чеширское удовлетворение жизнью, которому могут позавидовать все эпикурейцы древности, ведь у них не было никогда такой колбасы, батон докторской не смущал их воображение. жалкие каплуны и оливки меркнут по сравнению с ней.
как вы поняли, это была ода вареной колбасе "докторская". я не могла умолчать о своей страсти, и теперь, как благородный человек, я должна на ней жениться.