словоблудие · и · драный · хвост

"как ко мне посватался ветер, бился в окна, в резные ставни. поднималась я на рассвете, мама, нареченною ветру стала."

все знаю, все предвижу - и дивные травы, и "сорок градусов тепла, греют душу русскую", и восторженные разноцветные девки стаями, с русалочьим хохотком.
но все прощаю. на все закрываю глаза. руками. для пущей надежности.
после - одной буду закрывать. второй - обнимать округлившийся живот. и отнимать обе руки, чтобы обхватить русую голову, прижать к груди, в висок - нежно.
потому что ждала этого семь лет. семь долгих лет рассеивалась по камням. набивала синяки на локтях и коленках. стригла кудри, подводила темным глаза, курила крепкие. пила горькое. истребляла аромат жасмина с рубах и кожи.
но если - рядом, ничего этого не нужно. вкус акварели в трещинках на губах, и кудри отрастут и выгорят снова под солнцем. и бронзовотелые удовольствия и прозрачные воды. и засыпать на плече, кутаясь в тяжелую теплую руку. и откликаться на две буквы, вытягивающие губы нежной флейтой.
и потом - вот это вот. свирельный пересвист. две русые головы у колен рядом. и деревянная марионетка в обожженных когда-то руках. и касаться одинаковых макушек нежно и едва--едва.

"да только с ветром, кто будет спорить, кто решится ветру перечить. вышивай жасмин и левкой, с женихом ожидая встречи"

парадоксально, но парадно-выходные трусики я надеваю не на свидание, а для визита к врачу.

господи, ладонь держу у самого его сердца, не отнимая, берегу покой. лишь бы чувствовать линией жизни биение это вот - невпопад. лишь бы щекой к груди прижавшись, ощутить, как вздымается. чтобы боль его впитать, протекла чтоб до локтя и в землю вытекла, что ей матушке, она ко всему привычная.
господи, укрепи же меня, огради от сомнений, чтоб рука не дрогнула. не затекала бы, чтоб не опустить, не отпустить чтобы.
прижимаюсь к ладони губами, дыханьем, рвущимся сквозь пальцы, вдыхаю жизнь в его сердце. господи, положи руку сверху, отогрей, заледеневшую на ветру - мою, чтобы сердце его не остыло, чтоб не замерло, не захлебнулось равнодушным кашлем.
господи, славить сотню твоих имен стану и более - придумаю новых, только спрячь молнию в пальцы мои, чтоб могла я, почуяв слабость сердца его, не дать остановиться ему насовсем. чтобы могла еще ненадолго оставить тебя без него. что тебе, господи, пара десятков лет? мне же - счастье, с ладонью у сердца.
не оставлю его, господи, не отпущу. понадобится - вложу свое.  что тебе пара десятков лет? господи, оставь их мне, оставь, чтобы потом, так же - руку держать на груди сына его, где бьется сохраненное мною, его сердце.

если добавить скверный коньяк в кружку с неудавшимся кофе, то из их союза получится маленькое миленькое чудовище.

если все его  слова - ложь, то лиши его, господи, языка. отними у него разум, господи. и это проклятое умение метать слова точно в цель, так что корчишься и благодаришь за эту сладкую муку, шепча "верую, верую. я верую тебе". и потом - снова корчишься, только на сей раз "за что, за что, маленький? господи, за что?"
прокляни его, господи, сделай его блаженным ласковым дурачком. пусти его, господи, по свету мыкаться немтырем. улыбаться треснувшими губами, плясать с петрушкой на площадях.
спаси его, господи, от него самого, от меня, от слов, когда-то и кому-то данных в приступе слепой веры или алкогольного забытья. лиши его памяти. лиши  упований, наваливающихся душным зверем. оставь ему нюх, оставь ему нежность, оставь ему бесконечную жалость всех встречных.
дай, господи, мне искупить за него все предписанное. и помоги мне, господи, уже, наконец, выдохнуть.

вторую ночь ползет из брюха белоглазое чудище, пожирая меня без остатка, чтобы с утра выкашлять с отвращением, оставить в кровавой едкой слизи. еще пара дней - и я растворюсь, переварюсь без остатка.

закрывшись в ванной , заточи же пятки перед свиданием. чтобы каждый твой шаг был, как по лезвию ножа, а в глазах у тебя стояли слезы, маленькая глупая русалочка. заточи же пятки, ведь рано или поздно придется удирать, вспоров предварительно ими живот тому, кто слишком настойчиво хотел  посадить русалочку в аквариум. и будет это скорее всего - зимой. острыми пятками по оледеневшему асфальту - чего уж лучше! куда уж быстрее.
так что ты давай, вооружайся своей пемзой - и вперед.

я - человек дуэта. мне невыносимо засыпать одной.

когда заканчивается день, начинается - тоска. присборенная шорохом иссохшихся страниц и бормотанием мультиэкранов. взгляд за окно, на вдруг побелевший свет под фонарями, тяжелеет. в белой ванне на помойке намело сугробик. слишком горький матэ, глотаю спешно, насколько это возможно при наличии бомбильи, калебас лежит в руке курительной трубкой. затягиваюсь древним неспешным напитком.
корчусь. позвоночник погнут зонтичной спицей  под шквальным ветром. отсутствие связных мыслей восполняет калейдоскоп картинок, на которые я смотрю, прищурившись прицельно. выхватывая из них те, которые могут хоть что-то, да значить. вот повешенный, вот кусок мыла в чьей-то руке, вот бабочка, хрустнувшая под сапогом, вот кофе, пролитый мимо-мимо, вот пляшущие обезьянки, вот бледный живот и смуглая рука, вот грохочущая мимо дрезина. и вот и вот и вот.
в тазике плещутся рыбками озябшие ноги. спасаюсь светом свечи и монитора, чтобы не сдаться. зимовать бы под одним одеялом, шерстяным, как водится, колючим. переплетать ноги и волосы.  так нет же. нет. метаться с тоскою навзрыд, под ее тяжестью задыхаться,  диафрагмой упираться в ее острие и бояться вздохнуть.
только и остается - влажная соль на губах. так закончился день.

в пять утра луна стоит прямо перед окном.
и сил на толстого. алексея николаевича уже никак нет. остается только сапнуть носом, заползти на полати. там повернуться раза три туда-сюда, поудобнее подобрать под себя ноги и отчалить в миры иные.

..
возможно ли быть счастливой ценой чужого счастья? под увесистой порцией вины и величайшего сострадания?
и будет ли чужое счастье счастьем, обретя воплощенную несчастливость, принесшую себя в жертву?
.

я думаю думаю думаю о. и дыхание сбивается. открываю окно, чтобы влажными листьями пахнущий воздух расправил легкие. занавеска остается неподвижной. дыхание сбоит по-прежнем. начинает щемить под левой лопаткой. безнадежно и упрямо полощу свою скорбь чайным пакетиков в зеленой раззявленой чашке.
сегодня я буду засыпать, утопив лицо в твоей футболке, корчиться в тихом плаче и снова думать думать думать. тасовать воспоминания, перебирать куски пленки и выкраивать из них новое кино.
совершенно не хочется есть. это уж как водится. вместо того - нестерпимо тянет покурить. но вчерашняя сигарета на перроне. отдающая рыбой, была последней. я так решила. я так решила, и свое же решение я могу бестрепетно отозвать, присвистнув, к ноге. нет же, нет. держусь. еще глоток загорчившего чая. захлебнуться. кашлем, сухим, застрявшим в груди, упав головой в стол.
краем глаза - еще листок с клена слетел. уезжала -  сзелена весь стоял. приехала - груда желтизны под ногами. и уродливо обпиленные ветки в окно тычутся.
забытая кружка на столе. словно бы ничего не изменилось. но внутри все - смуть и круть и завихрено, зациклено, перетянуто натуго. зыбким стал мир вокруг, маятник сошел с ума, зеркала отражают не меня, а чужие личины, даже вода стала не водой, скрипит на зубах.
я ерошу и комкаю макушку. шум машин и трамваев лязг забивает мне уши. это спасительно- не слышать не слышать не слышать этой тишины.
сегодня ночью я буду прятаться в твою футболку. так же, как всегда пряталась в мысли, что ты рядом.

.