neko_tyan

давеча девочки мои приволокли в ночи тульский пряник - огромный и твердый, как спил дерева. зато с повидлом.
сперва я кидалась на него с кружкой наперевес, надеясь размочить. потом - пыталась подогреть. наконец плюнула и выгрызла середину с начинкой.
спрятала обесчещенный пряник обратно в коробку. коробку - под тостер, чтобы не заворохалась в ночи, чтобы пряник не полез наружу. думаю теперь, что же с ним делать, похоронить ли с осиновой зубочисткой в сердце. да только где то сердце?  я же его съела. или по ветру развеять. или голубям ли скормить - они и не такое съедали.

не успеваю заметить, как отрастают волосы. падают на глаза. отдуваю, отбрасываю тылом ладони. не помогает ничего - такие ветры здесь постоянно, взвивают обратно легкие пряди. потому вижу мир сквозь сетку волос латунного цвета. переднеплановые помехи - так, кажется, это называется у операторов.
встряхиваю головой так, чтобы глаза были прикрыты - не удается сладить со взглядом, палюсь отчаянно. опять же - куда как удобнее подсматривать из-за русого, рысьего шороха. откидываю голову, перекатываю от плеча к плечу, волосы ерошатся по спине. мне не щекотно, мне от этого - солнечно внутри.
старики и старухи умиляются моей прическе, морщины брызжут в разные стороны, когда они разглядывают меня, растроганно улыбаясь. чорт его знает, почему им так нравится, но не одна уже, схватив сухо и крепко за запястье говорила, какие хорошие у меня кудряшки. "кудряшки"... пф.
руно. сноп. кудель, если угодно. но кудряшки?
говорят, что в старину плели канаты из женских волос, и не было прочнее этих канатов. так и я. остригу тупыми большими ножницами с зелеными кольцами волосы перед зеркалом. совью из них шнурок, тоненький, но больше мне и не нужно будет. привяжу к шнурку гранитную глыбу, карельский выворотень, а с другой стороны - память свою привяжу, кошку хромую, полыни пучок, старый ботинок. да покрепче-покрепче. подтолкну носком с литейного моста, где вода в неве чуть краснее, чем где либо, и пойдет ко дну память. безмолвная, злая, бледная. не отвяжется, паршивка, крепкий шнурок, надежный узел. золотая рыбка плавники сломает, плюнет и уйдет в ладогу на нерест. будет память свечкой покачиваться, крениться. а вокруг - бутылки и банки, и кости невинно замученных в доме на литейном да пары дур, которые вместо того, чтобы память утопить - в воде ли, в вине ли, сами сиганули.
я же буду наверху посвистывать, выхолощенная, скрипучая и гулкая. готовая к новой порции, как андерсеновская бутылка. 
скоро, совсем скоро, еще немножко отрастить осталось.

и если из меня не выйдет хорошего режиссера - выучусь на флориста и буду спасать несчастных женщин, которым норовят подарить какую-нибудь вопиющую хрустающую мерзость, несочетаемую ни по цвету, ни по фактуре.

мятые юбки в июньских автобусах и трамваях. на скрипучем коричневом сиденьи постепенно наполняется воздухом, выправляется вмятина. женщины разглаживают юбки горячими ладонями, ведут сверху вниз, к подолу. редко какая девушка дойдет до подколенной ямочки
илзе - скромница, у илзе все юбки ниже колен, а под юбками теми белый воск и ржавый мох. сыростью и медом пахнет илзе. 
протяни руку, разгладь илзину юбку, илзины складочки. илзе вздрогнет спиной.
плечи илзины обожжены солнцем, соленые на вкус. нужно дуть на них, когда разглаживаешь и сминаешь илзе в пальцах. найди во мху илзину кислую клюкву, раздави на языке. забьется илзе, ночной птицей закричит тоненько.
моется илзе всгда дегтярным мылом. лежит после белая в темноте нежным телом. кажется, что не девушку обнимаешь, а березовую чурочку, идола, топором вырубленного. так непроницаемо лицо илзе. с такой усмешкой смотрит она в потолок, когда склоняешься над ней, щекоча волосами илзин живот. круглый и ватный.
опрокинь илзе на спину, в животе ее родится стон. теперь таких кукол уже не делают, плачущих белобрюшек с кудрявыми волосами.

человеческий пот пахнет:
- кисломолочным
- котом
- гуашью
- едой
- свежескошенной травой
- жареным луком
- затхлостью
- яблочным уксусом

иногда хорошее обоняние - это проклятье.

прокачала свой скилл ожидания. теперь я жду, но словно бы и не жду совсем. как с хрестоматийным джеромовским чайником. только с чайником это работает, а с людьми - не очень.

сегодня видела собачку, одно из этих подмышечных недоразумений. собачка шла на двух лапках, причем, передних. потом, немножко, на трех поочередных, потом - опять на двух, задних. я было залюбовалась представлением, да тут на собачку, наконец, обернулся хозяин, охнул и бросился ее поднимать и запихивать в карман. судя по всему, комбинезон-то на собачку надели, а вот ботиночки - запамятовали совсем.

вспомнилась еще одна склочная собачонка маня, которая, выбежав однажды за соседкой на улицу, так офигела от сверкающего и обжигающе-холодного великолепия, доселе не виданного, что встала, растопырившись, и принялась визжать от избытка чувств на весь двор. пока хозяйка не унесла ее в дом. собачонка маня не гуляла по улице отнюдь. летом ей дозволялось гулять на балконе, и оттуда она поливала всех самой что ни на есть базарной бранью, трясясь от ненависти.

немного о вечернем удовольствии:
- помыть руки, придя с улицы,
- не надевая домашнюю майку, подхватить кота
- допить пару глотков давно остывшего чая.

сердце мое не на месте. да только где оно, это место? вот бы знать.
и валерьянку последнюю кот допил.

и когда собираешься уже наконец-то ложиться, айтюнс выдает любимые песни одну за другой. и каждый раз, когда начинается очередная, решаешь - ну все, вот дослушаю - и точно спать. но не тут-то было, следующая оказывается еще слаще.

иногда сил бывает так мало, что приходится выбирать между "сварить имбирный чай" и "постирать носки". сегодня я выбираю носки, потому пью мате трехлетней давности.

сегодня примерно в то же время из-под того же моста через обводный, вышел еще один приличный мужчина, очень озабоченный чем-то. говорил в телефон, курил сигарету и прохаживался по бережочку обводного. я, кажется, поняла - прошлый мужчина не закопал, а спиздил сахарную косточку!

утром видела, как из-под моста через обводный вылез, отряхиваясь и оглядываясь весело и тревожно очень приличный и очень розовощекий мужчина. сел в машину  и уехал. мне кажется, он там зарыл сахарную косточку.

а по дороге домой встретила мужчину в черном, в наброшенном на плечи развевающемся длинном пальто. тоже черном. мужчина был абсолютно лыс и в темных очках. вид имел зловещий. так мог бы выглядеть дракула, с поправкой на происхождение откуда-нибудь из купчино, южного бутово или поселка машиностроителей.

Эти чертовы пробки, мама, злые железные тараканы, дорожная грязь и гнусь.
Мы снуем в переполненной, серой, сырой коробке,
Я однажды вылечу в лобовое, под собственные колеса, пусть
Ты твердишь: Мы сильны и отнюдь не робки,
Но дочурка не выросла, мама – я просто для вас храбрюсь.
Что тебе рассказать еще? Наши кости совсем не гибки:
Каждый первый умнее прочих - ставит ноги как важный гусь.
Мы бредем по нехоженой, но заведомо ложной тропке –
Я не знаю, что дальше, мамочка, дай я к тебе прижмусь.
Посмотри, как мы деланы, как мы хлипки,
Как мы скачем из бара в бар, хлещем все, что ни попадя, не разбирая вкус,
И как дурь нас толкает на подвиги вслед за стопкой -
После каждой попойки, Мама, детей неизменно сжирает грусть.
Мы клянемся стакану, друг другу, пыльной немытой стойке,
Что вот завтра проснемся, и Жизнь настанет. Страх рассыплется тысячью мелких бус.
Каждый знает, что может. Но он не станет. И, очнувшись в холодной койке,
Захочет к маме. Как и я вот к тебе сегодня - маленький бедный трус.

Посиди со мной, мам..

(с) http://tu-kinoplenka.livejournal.com/

пора возвращаться в аналоговую жизнь.

Альбом: 18.05.2011

хочется снова остричь к чорту кудри и вот так вот - под дождь с непокрытой головой. в эти грядущие белые ночи, цвет свой содравшие с черемух, одуряюще встречающих меня в каждом дворе, осыпающих зонт звездными горстями. но нет же - колеблюсь все, жду чего-то. ерошу ворох, скалываю на макушке медной полоской, чтобы в глаза не лез, и чувствую, как доверчив становится затылок, лишившийся привычной защиты золотого руна.

ужасно глупо, идя к дамскому врачу, надевать парадно-выходные трусики.
во-первых, чаще всего врач - женщина. а во-вторых, она их все равно не увидит.
и тем не менее, я делаю это.

и только две строчки спасают меня в этой чортовой весне:

- делай, что должно и будь, что будет.
- чему быть, того не миновать.

аминь!

если бы я была мужчиной:

"А я никогда не буду писать под окнами "Солнышко (котёнок, рыбка, зайка), я люблю тебя!" Мне не нравятся ванильные или ментоловые сопли на подоконниках, мишки Тедди и сердечки в разных местах. Мне не нравится постоянно-разговаривать-через-чёрточку или через_нижнее_подчёркивание, картинки с крылатыми девочками и грустными суицидальными текстами, и мне плевать на все черничные ночи, на небесные запахи, на шерстяные носки и рубашки, на чашки чая и кофе, на поджатые ноги, на шрамы плевать. Ах да. Ещё на ресницы, слёзы и мартини.

А всё потому, что я хочу от тебя детей. Потому что я хочу жарить с тобой картошку и мясо, а не читать статусы во всевозможных интернетах. Потому, что я хочу тебя в охуительном платье на охуительных шпильках. Конечно, с охуительными грудью и задницей, с уложенными или неуложенными волосами на голове. Потому что я тебя хочу, а не то, что в первом абзаце завёрнуто в арафатки и фотографии кошечек. И я, как нормальный парень, хочу тебя трахать, а не обниматься в Новый год, с пледом, чаем и свечами. Я бы хотел дарить тебе не мягкие игрушки, и не варежки с блядской розочкой впридачу, а, возможно, собрание Довлатова, первый снег, спрятанный в морозилке, одежду и обувь, крутые наушники или картину. Я не хочу слышать "мур", "чмоки" и "розовых тебе снов", мне приятнее слышать, как ты меня ненавидишь и через минуту стонешь от поцелуев, как ты не даёшь мне спать разговорами о политике и бьёшь меня подушкой, потому что я тебя не слушаю. И выпей водки, в конце концов. Немного. И разбей посуду, и разрежь мне все шнурки на ботинках, и устрой истерику - нормальную - оттого, что ты любишь меня и тебе невыносимо видеть мой похуизм. Оттого, что я ни черта не меняюсь и не понимаю тебя. Да потому что я тоже люблю тебя, дурочка, и ты меня любишь именно таким и именно за это. И никаких стихов про "любовь-кровь", про, блять, "он обидел, слёз не видел", никаких тебе "удалить отовсюду". Скажи мне. И успокойся. Потому что ты женщина, а я мужчина. Потому что мне потрахаться и пожрать хочется, и это всегда так было, и так будет; и это естественно. И жрать и трахаться я хочу с любимой, не с нервозной девочкой с "ломкими пальцами" и всяческими "няшками" в своей комнате, а с женщиной, которая знает, кто я и кто она сама. С той, которая не пишет "спокойной ночи" по смс,а приезжает ко мне спать. Которая разговаривает со мной и делает что-то со мной, которая даёт понять, что я могу быть там-то и там-то лучше, а не "мне надоело это и это", а не съёбывается - именно съёбывается, стремительно и обязательно с песней - в ночь, в вокзалы, в подружки с алкоголем, в петлю, в ванну, в беспорядочные слёзы. Быть взрослеющей женщиной - это же не только уметь пить и трахаться в подростковом возрасте, и быть мужчиной - это не только рассказывать сказки про красивую жизнь. И, кстати, отношения - это когда вы вместе сделали большую ЖОПУ, и вместе, взявшись за руки, туда влезли, называя её своим ДОМОМ, наводя ужас на родителей и не собираясь оттуда вылезать.

Вы ещё спрашиваете, почему у меня нет девушки... Да потому что я ебанутый.

Вик Ларсен"

у сары ш. отношения с башмачником. особые отношения. так часто, как сара ш., к башмачнику никто в городе не ходит. сара ш. же, почитай, по разу на неделе заскакивает. а то и по два.
что такое сара ш. делает со своей обувью, башмачник понять никак не может. очень он жалеет сарину обувь. и туфли, и ботинки, и сапоги - все горит на саре ш., как на трехлетнем ребенке.
каблуки ломаются от того, что сара ш. бродит не по тротуарам, как все честные граждане, а по колдобинам и ухабам, куда заносит сару ш. капризом пролетного ветра. башмаки просят каши от того, что не смотрит сара ш. под ноги - всегда голова к небу задрана или по сторонам носом вертит - как тут не запнуться? подметки стираются потому, что сара ш. не ходит - она летает. и только пешком.
"чугунные сапоги - и те сносит за неделю!" - ругается башмачник, починяя очередную пару, рыжую, затейливо прошитую по верху. он задумывается на минуту, представляя, как в ужасе сжимаются ботики на полках в обувном магазине, когда туда заходит сара ш. тут звякает колокольчик над дверью - это сара ш. виновато улыбаясь, ставит со стуком на прилавок очередную пару. "вот, - говорит, - набойки..."

и только летом, только летом не заходит сара ш. к башмачнику. летом сара ш. частый гость у доктора - ведь уже с мая сара ш. ходит  босиком.