словоблудие · и · драный · хвост

парадоксально, но парадно-выходные трусики я надеваю не на свидание, а для визита к врачу.

если добавить скверный коньяк в кружку с неудавшимся кофе, то из их союза получится маленькое миленькое чудовище.

закрывшись в ванной , заточи же пятки перед свиданием. чтобы каждый твой шаг был, как по лезвию ножа, а в глазах у тебя стояли слезы, маленькая глупая русалочка. заточи же пятки, ведь рано или поздно придется удирать, вспоров предварительно ими живот тому, кто слишком настойчиво хотел  посадить русалочку в аквариум. и будет это скорее всего - зимой. острыми пятками по оледеневшему асфальту - чего уж лучше! куда уж быстрее.
так что ты давай, вооружайся своей пемзой - и вперед.

в пять утра луна стоит прямо перед окном.
и сил на толстого. алексея николаевича уже никак нет. остается только сапнуть носом, заползти на полати. там повернуться раза три туда-сюда, поудобнее подобрать под себя ноги и отчалить в миры иные.

это еда. разная еда. отношения с едой у меня эпохальны: эпоху шоколада сменила эпоха морской капусты, ее сменила эпоха риса с карри, далее была эпоха молчаливого рафаэлло. ныне на моем дворе - эпоха вареной колбасы. непременно докторской. я не помню имени производителя, буквы названия стали для меня узором, бессмысленным, как арабская вязь. я помню, как она выглядит, целиком, без вычленения подробностей. так помнят облик любимых, сливающийся и колеблющийся, ничего подробного, вот - родинка, вот - взмах волосами, вот - обкусанные ногти. вот так же у меня с этой докторской колбасой. я безошибочно тыкаю трепетным пальцем в кусок и, прижимая к груди, рыча и огрызаясь, уношу его домой.
бог знает, чего не хватает моему организму - жеваной ли бумаги, крахмального ли клейстера. но когда я откусываю это розовое упругое папье-маше со вкусом не мяса, нет, но именно - вареной колбасы, идеальной вареной колбасы, вкусом из тех лет, когда мне было три и я выковыривала, дура, из оливье серо-розовые кубики, так вот в тот момент я чувствую себя счастливой!
дальше можно продолжать про угрызения совести, про здравый смысл и ум, который появляется слишком поздно, как и у барышни башкирцевой, но к чему, к чему, если целых пять минут, покуда не кончится бутерброд - я являю собой чеширское удовлетворение жизнью, которому могут позавидовать все эпикурейцы древности, ведь у них не было никогда такой колбасы, батон докторской не смущал их воображение. жалкие каплуны и оливки меркнут по сравнению с ней.
как вы поняли, это была ода вареной колбасе "докторская". я не могла умолчать о своей страсти, и теперь, как благородный человек, я должна на ней жениться.

прикосновение к холодному мрамору вызывает жажду.

кофейное. крепчайшее. горчайшее. имбирное. утро далеко за полдень.

вечерами на крестовском, среди многочисленных дач, дворцов и разливов плавают лебеди. в сумерках они похожи на пакеты-"маечки" из супермаркетов, медленно кружащиеся по воде среди ветра. и, господи, какие же у этих водоплавающих пакетов скверные голоса!

за какие-то три дня моя половинка сельдерея, я имею в виду именно сельдерей, а не что-нибудь еще, этакое хихи. так вот половинка сельдерея вся, целиком, покрылась тентаклями. отрастив тентакли, сельдерей дал мне понять, что он какбэ живое существо. прямо-таки животное. и возможно даже разумное. естественно, после этого я не могу приготовить из него суп. у меня дрогнет рука, когда я занесу ее с ножом над этими  трогательными, шевелящимися  бледными щупальцами, и я непременно отрежу себе ногу. или кусок правой груди. или быть может даже упаду в обморок и сделаю себе пункцию спинного мозга при помощи бомбильи, так и не приходя в сознание. так что я либо умру от голода, либо от неосторожного обращения с острыми предметами-не игрушками, либо от того, что однажды сельдерей приползет ко мне на своих тентаклях, убьет, трахнет и съест, задушит и выпьет мои прекрасные неопределенного цвета в клеточку глаза.

белая футболка в начале лета - это как белые теннисные туфли у брэдбери. и когда покупаешь себе первую белую футболку за лето в середине августа, это значит только то, что твоя осень наступит  в октябре. или тогда, когда однажды утром не найдешь в себе смелости надеть эту вызывающе белую футболку, а тиснешь из шкафа мягкий теплый свитер.

а под рубахой,  под ребрами, у меня прячется что-то нежное. и по затылку, вдоль хребта, пробирается с мокрых волос шеренга осторожных и холодных.

делаешь последний глоток какао из белой с кошачьим кружки - и мгновенно запотевают очки. так, что не увидеть ничего. вкус от этого и от того, что глоток - последний, становится яснее и глубже.

для бешеной кошки даже шесть лет - не срок.
бежит себе, следы заметает промокшим хвостом.

дамы с впечатляющими декольте то и дело хватаются за груди разной степени упругости и размеров. мне кажется очень трогательной такая забота о том, чтобы грудь не сбежала куда-нибудь из нацицника погулять - ведь чаще всего обнажиться сильнее, чем уже есть, невозможно.  впрочем, быть может они тем самым подсознательно привлекают к обилию тела лишние взгляды. не исключено.

на эскалаторе - вдруг - губная гармошка. немолодая рыжая женщина. нетрезвая и с идеальными икрами. покачиваясь, играла. обогнала на выходе, заглянула в лицо - улыбалась славно, пела нежно и снова играла. звук гармошки сплавлялся с запахом лилий из цветочного ларька. замедлила шаг на минуту, поймала рыжий взгляд, улыбнулась ответно и понесла под ключицами радостное.

развлечение вечера: прокладывать маршруты за чем-нибудь нужным по комнате так, чтобы был повод пройти мимо тарелки с салатовым солнцем, которое все больше похоже на убывающий месяц. а между  тем, на бумажке, лежащей в моем кармане написано, чтобы я перестала жрать по вечерам, только каким-то правильным и политкорректным медицинским языком.

июдь, не июль. только так. если схлопотала, выхлопотала, получила по макушке славной простудой когда за окном плюс двадцать ять, но ветер - он такой же синий и пронзительный, как небо между обрывками облачных простыней. унесенных с балтики, с веревок, натянутых нетуго между желтыми домами. где на каждом окне - по герани. герань хороша от клопов и моли. от запаха ее хочется чихать и тошнота подкатывает к горлу. не иначе я - моль, вряд ли клоп. все же моль. бледное лицо  и под глазами сине и синее становится от бредовых температурных ночей, простыня влажная и под ребрами вспухают красные точки потнички. всю ночь карабкаться вверх-вверх по песчаному обрыву, цепляясь пальцами рук и пальцами ног из сандалей за иссохшую злую траву, желтую на концах, как выгоревшие ресницы веснушчатой женщины, что смотрит на меня неподвижно, пока я прошу у нее жетон. два, два - повторяю я, протягивая ей деньги. жетон в обе стороны. чтоб точно вернуться к расшатанной качалке. полной крошек. для зимних птиц. не для летних- летние слишком навязчивы, ненатуральны -  с трех утра заводят томительную шарманку, среднее арифметическое их чириканья - четыре. интервал произвольный. замираешь и ждешь, когда же она чирикнет в следующий раз. была бы снайпером - на звук пристрелила бы гадкую птичку, разрывными, чтобы ни капли, ни крошечки, не осталось. кровавое только молчаливое пятнышко.
на балконе напротив - желтые горшки для цветов, числом  три, не вижу, что в них растет - уверена: герань или петунии, глупые, надутые, бархатные, как мед, стекающий по облезлому стиснутому горлу. небо обожжено терафлю, с корицей и яблоком. с яблоком и корицей. ничуть не похоже ни на то. ни на другое. но так успокоительно думать - это же как штрудель, да-да, любимый яблочный штрудель с тающим мороженым, подтекающим вниз. под суховатую корочку, политый шоколадом, карамелью, тягучим чем-то. сперва черпаешь ложечкой, затем подхватываешь пальцем и слизываешь.
все платочки закончились, улетели бумажными влажными бабочками в плетеное кашпо, играющее роль мусорной корзины. заканчиваются салфетки. нос разбух и покраснел. комары объели лодыжки и щиколотки. надеюсь, комары заразятся от меня гриппом и не смогут, не смогут дышать своими хоботками, чтоб они отвалились!

в песнях для меня ключевым является текст, а сильно потом уже музыка. по этой причине я практически не слушаю тех, кого по прихоти провидения лишили возможности петь на русском языке, привив им в качестве родного какой-то другой, английский, например.
я ни слова не понимаю из того, о чем поет моррисон, но каждый раз, когда я его слышу, мне становится как-то так сладко и томно. что выливается это в желание пить, курить и плакать. желательно совмещая с блужданием под никак не наступающими ночами  и еще можно старую пленочную мыльницу, чтобы снимать то, что наиболее соответствует моему томному настроению. а потом проявить и хихикать смущенно.
только я такая чертовски разумная девочка, что подавляю в себе это желание и делаю какие-то правильные и скучные дела. стираю носки, например.