no name

читая осокина

она вся заклеена пластырем, наша маша. потому что у нее новые жесткие сандали - пластырями заклеены ступни. колени заклеены потому, что маша качалась вчера на качелях. пила и пела. как тут можно было не упасть? машина юбка взлетала вместе с качелями. нам хотелось увидеть кусочек машиной ноги там, где кончается синий чулок. мы брали машу за ногу - ну же! - говорили мы, покажи нам, машенька. машенька отталкивала нас коленом. ах так! тогда мы схватили нашу машу и дернули. ах! маша упала. юбка задралась, и мы увидели все, что хотели. все, что хотели и даже больше. маша плакала. маша порвала чулки и расшибла колени и руки. мы целовали машу в ссадины и жалели машу. ночью мы снова жалели нашу машу. нам было так ее жаль, что хотелось сожрать. потому на плечах у маши сегодня тоже пластыри. на бедрах у маши синяки. маша пятнистая, как леопард или как стена дома, на которую падает тень от листьев. мы смотрим на машу и чувствуем, как к горлу опять подкатывает жалость.
no name

про ноосферу

когда неустанно транслируешь что-то в ноосферу, непременно найдется кто-то, кто это считает и использует. ты же узнаешь о том через время и будешь в тоске грызть ногти, что не успел, не успел трагично.
no name

про город

кажется, новый город я почувствую своим тогда, когда перетащу сумки в комнату с черными от плесен углами под крышей дома на сретенке, повешу шторы и сварю первый на новом месте кофе. и непременно присню себе суженого на новом месте. и пусть там  пока затхловато и влажно. и неприютно, но полтора месяца у подруги кажутся просто затянувшимся  отпуском, тем более, что и работа нравится настолько, что даже не верится, что это - работа, а не развлечение.
и вот начать бы еще снимать.
no name

(no subject)

в привычке многих мужчин снимать крестик, наклоняясь над женщиной, я усматриваю что-то глубоко символичное и языческое. и обычно в этот момент испытываю недоброе ликование.
no name

про хлеб.

когда я была маленькой - мне строго настрого запрещалось обгрызать уголки со свежей буханки. вырасти стоило хотя бы ради того, чтобы купить себе теплого хлеба в лавре и объесть его по периметру.
no name

про летнее

когда-то ходила в кинотеатр возле дома на всякую ересь, мейнстрим - ни отнять, ни прибавить, плевалась сладким попкорном, нераскрывшимся, мостила ноги или голову на сидящем рядом. и все это - непременно на последнем сеансе, когда в зале еще человек пять, не больше. за то и любила эти походы, для того и ходила. 
ниже всегда, ряду на 3-4 сидела одинокая немолодая женщина с бутылкой пива. ну, не всегда, но очень часто. и не было для меня пронзительнее образа одиночества, чем эта сутулая фигура. сними я  такую в кино - мне бы сказали, "фи, что за пошлость, неужели ничего оригинальнее не нашлось". но тут вот оно - настоящее, неприкрашенное.
сегодня этим образом была я. одна. с белым полусухим и отчаянными смс. влюблена и раздираема пополам. и от того, что безнадежно - еще отчаяннее и еще слаще. полагаю, будь иначе - не проронила бы ни слова, приняла бы как данность.

и тут я должна была бы написать про белую ночь, огорошившую меня в окна лестничного пролета, про запахи, которые я, оскалившись, внюхивала жадно и жалко и не то смеялась, не то плакала, рыча вполголоса, пугая идущих навстречу. но не буду, не буду. скажу только, что я поняла, что значит хотеть в ижевск. во внутренний ижевск, разумеется.
слышишь, мидарлинг, я поняла. я поняла, о чем ты. и я киваю тебе согласно дурно остриженной головой и улыбаюсь так нежно, как ты только можешь себе вообразить. потому что твой внутренний ижевск - он немного и мой. потому что я постараюсь не совпасть с тобой в нем, иначе - пропаду. иначе - сам знаешь, что иначе.
no name

про пряник

давеча девочки мои приволокли в ночи тульский пряник - огромный и твердый, как спил дерева. зато с повидлом.
сперва я кидалась на него с кружкой наперевес, надеясь размочить. потом - пыталась подогреть. наконец плюнула и выгрызла середину с начинкой.
спрятала обесчещенный пряник обратно в коробку. коробку - под тостер, чтобы не заворохалась в ночи, чтобы пряник не полез наружу. думаю теперь, что же с ним делать, похоронить ли с осиновой зубочисткой в сердце. да только где то сердце?  я же его съела. или по ветру развеять. или голубям ли скормить - они и не такое съедали.
no name

про волосы

не успеваю заметить, как отрастают волосы. падают на глаза. отдуваю, отбрасываю тылом ладони. не помогает ничего - такие ветры здесь постоянно, взвивают обратно легкие пряди. потому вижу мир сквозь сетку волос латунного цвета. переднеплановые помехи - так, кажется, это называется у операторов.
встряхиваю головой так, чтобы глаза были прикрыты - не удается сладить со взглядом, палюсь отчаянно. опять же - куда как удобнее подсматривать из-за русого, рысьего шороха. откидываю голову, перекатываю от плеча к плечу, волосы ерошатся по спине. мне не щекотно, мне от этого - солнечно внутри.
старики и старухи умиляются моей прическе, морщины брызжут в разные стороны, когда они разглядывают меня, растроганно улыбаясь. чорт его знает, почему им так нравится, но не одна уже, схватив сухо и крепко за запястье говорила, какие хорошие у меня кудряшки. "кудряшки"... пф.
руно. сноп. кудель, если угодно. но кудряшки?
говорят, что в старину плели канаты из женских волос, и не было прочнее этих канатов. так и я. остригу тупыми большими ножницами с зелеными кольцами волосы перед зеркалом. совью из них шнурок, тоненький, но больше мне и не нужно будет. привяжу к шнурку гранитную глыбу, карельский выворотень, а с другой стороны - память свою привяжу, кошку хромую, полыни пучок, старый ботинок. да покрепче-покрепче. подтолкну носком с литейного моста, где вода в неве чуть краснее, чем где либо, и пойдет ко дну память. безмолвная, злая, бледная. не отвяжется, паршивка, крепкий шнурок, надежный узел. золотая рыбка плавники сломает, плюнет и уйдет в ладогу на нерест. будет память свечкой покачиваться, крениться. а вокруг - бутылки и банки, и кости невинно замученных в доме на литейном да пары дур, которые вместо того, чтобы память утопить - в воде ли, в вине ли, сами сиганули.
я же буду наверху посвистывать, выхолощенная, скрипучая и гулкая. готовая к новой порции, как андерсеновская бутылка. 
скоро, совсем скоро, еще немножко отрастить осталось.
no name

про цветы

и если из меня не выйдет хорошего режиссера - выучусь на флориста и буду спасать несчастных женщин, которым норовят подарить какую-нибудь вопиющую хрустающую мерзость, несочетаемую ни по цвету, ни по фактуре.
такие девочки

про лето. блокнотное

мятые юбки в июньских автобусах и трамваях. на скрипучем коричневом сиденьи постепенно наполняется воздухом, выправляется вмятина. женщины разглаживают юбки горячими ладонями, ведут сверху вниз, к подолу. редко какая девушка дойдет до подколенной ямочки
илзе - скромница, у илзе все юбки ниже колен, а под юбками теми белый воск и ржавый мох. сыростью и медом пахнет илзе. 
протяни руку, разгладь илзину юбку, илзины складочки. илзе вздрогнет спиной.
плечи илзины обожжены солнцем, соленые на вкус. нужно дуть на них, когда разглаживаешь и сминаешь илзе в пальцах. найди во мху илзину кислую клюкву, раздави на языке. забьется илзе, ночной птицей закричит тоненько.
моется илзе всгда дегтярным мылом. лежит после белая в темноте нежным телом. кажется, что не девушку обнимаешь, а березовую чурочку, идола, топором вырубленного. так непроницаемо лицо илзе. с такой усмешкой смотрит она в потолок, когда склоняешься над ней, щекоча волосами илзин живот. круглый и ватный.
опрокинь илзе на спину, в животе ее родится стон. теперь таких кукол уже не делают, плачущих белобрюшек с кудрявыми волосами.